elis_may: (Default)
[personal profile] elis_may
Несколько фильмов и третий сезон «Ларк Райза» не зацепили так, чтобы о них писать.
Здесь мог бы быть «Ричард II» от Королевской шекспировской компании.
А будет «Гамлет» 2009 года, к которому меня привёл этот «Ричард», отправив на поиски ещё Теннанта, и, если можно, не «Доктора Кто» (хотя я понимаю уже, что обречена).< Постановок «Гамлета» я видела, кажется, всего 4. Если не считать ещё отрывки пародийные из «Берегись автомобиля» и чудесные из «Пращи и стрелы». Козинцевскую совсем в детстве, она впечатляла, но я её не люблю, и просто не люблю Смоктуновского. МХТовскую, привезённую на гастроли, помню очень плохо: она была хороша, там очень уместно повторялись фрагменты текста («быть или не быть», например, звучал один раз на своём законном места, а второй – перед самым концом, и совершенно по-разному), и там был прекрасный Клавдий-Хабенский, но я даже не могу вспомнить сейчас, каким именно он был. (интересно, нет ли записи спектакля?). Третьим стал «Гамлет» Лондонского Национального с Рори Кинниром, сильный спектакль.
И вот теперь телевариант спектакля Royal Shakespeare Company, режиссёр Грегори Доран.

Постановка переносит «Гамлета» в условную современность. Из этой современности в пьесу приходят камеры наблюдения. Первое, что мы видим – изображение с такой камеры. Она не замечает Призрака, но за людьми следит. И Гамлет об этом знает. В начале он то и дело говорит, глядя прямо в её объектив. А чтобы остаться наедине с собой в этом Эльсиноре, нужно выдрать камеру из стены и шмякнуть её об пол. Любопытно, что потом, начиная с эпизода про «Мышеловку», появляется другая камера, на которую снимает сам Гамлет, ведя своеобразный видеодневник. Серое статичное изображение, меняющее только степень приближения – неаккуратная, скачущая любительская запись того, что первым камерам не увидеть: красоту спектакля, саморазоблачение короля, мысли Гамлета? Большая часть действия происходит в просторном парадном зале. Преобладает здесь чёрный цвет, и эти чёрные поверхности пола и стен зеркальны. А часть зеркал прозрачна с обратной стороны, чтоб можно было наблюдать оттуда. Но о зеркалах потом. Блестящий чёрный, немного белого, тусклый золотой – это королевский дворец, место власти, место интриг, внешнего лоска и показных улыбок. Патрик Стюарт показывает очень убедительного Клавдия. Умного улыбающегося негодяя, хорошего политика, прекрасно владеющего собой, его не вгонишь в истерику какой-то пьесой. И, кажется, впервые я увидела Клавдия, который на самом деле любит королеву, нуждается в ней. И так легко, не из-за её ли именно смерти, соглашается выпить яд, почти не сопротивляясь. Гертруда (Пенни Дауни), как обычно, остаётся для меня до некоторой степени загадкой – её роль в событиях до начала пьесы мне не ясна, но здесь с неё по крайней мере снято подозрение в активном соучастии в убийстве Гамлета-старшего. Разрываясь между мужем и сыном, измученная тревогой, в конце она выпивает отравленное вино очевидно сознательно, поняв, что за жемчужину бросил туда Клавдий. Отвести эту опасность от сына и выйти из тягостного противостояния – её последний выбор. В конечном итоге все три эти персонажа, Клавдий, Гертруда, Гамлет – каждый по-своему вполне охотно принимают смерть, избавление от любого бремени. Вообще вся игра против Гамлета шита белыми нитками. Полоний был, вероятно, хорошим королевским советником лет 20 назад, теперь же это многословный заговаривающийся старик, вызывающий у окружающих смесь смеха и раздражения, он Гамлета уже просто не в силах переиграть ни при каких обстоятельствах. А Клавдий, кажется, и не старается: сила на его стороне, ему важно только соблюсти внешние приличия, и он условно изображает заботливого дядюшку-отца, в чём весь двор готов ему подыграть, а если Гамлет – нет, ему же хуже. И грубость этой игры, требующая либо такого же послушного лицемерия в ответ, либо слепоты и глупости, Гамлета бесит. Умного человека вообще всегда бесит, когда с ним обращаются, как с дураком. Поэтому его и зрителя заодно так мгновенно начинают раздражать Розенкранц и Гильденстерн. Стоппард как-то приучил (ну, меня, например) к идее, что их и пожалеть можно, но тут ясно напоминают, что предательству былой дружбы прощенья нет. А неуклюжи эти двое так, что вранью испуганной Офелии поверить проще, чем их отпирательству. Офелия (Мэрайя Гэйл) здесь трогательна. Но не беспомощностью своей – она, хоть и послушная дочь, не беззуба и подтрунивает и над отцом, и над братом – а тем тихим достоинством любви, с которым она возвращает Гамлету его письма. И когда перед началом «Мышеловки» принц эпатирует публику странными выходками и двусмысленными фразами, устраивается на полу, откинувшись на колени к Офелии, та так мягко терпелива с ним и обнимает его таким ласковым и почти защищающим жестом, создавая на считанные секунды крохотный островок нежности. И сцена безумия хороша. Но давайте о безумии Гамлета. Не будучи настоящим, оно поэтому интереснее. Часто говорят, Гамлет притворялся сумасшедшим, чтобы отвести от себя подозрения. Но только не Гамлет Теннанта. Его сумасшествие – не маскировка, а постоянный открытый вызов, бросаемый с бесстрашием отчаяния. Он кривляется, издеваясь над теми, кто пытается делать из него дурака, и передразнивает их. И присваивает себе святое право безумцев и юродивых кричать правду, которую никто не хочет слышать и потому спешит назвать бредом. Поэтому в его сумасшествие ни на секунду не верит Клавдий, зато пользуется им как отличным предлогом избавиться от опасного племянника. То, как они смотрят друг другу в глаза в конце «Мышеловки» – потрясающий момент взаимного «я знаю, что ты знаешь». А ещё изображаемое безумие становится для Гамлета способом не сойти с ума на самом деле, в дурацких выходкам выплёскивается часть напряжения, которое иначе взорвало бы его изнутри. Сколько там этого напряжения, и боли, и ума показывают монологи, но говорить о них – почти кощунство, их надо слышать. Все они абсолютно живы и искусно обыграны с точки зрения постановки. А такой медленный, тихий «To be or not to be» завораживает и заставляет замереть и слушать даже умеренно отягощённых культурой 15-летних студентов музыкального колледжа, проверено на практике. И вот ещё, что важно: в Гамлете то и дело видно ребёнка, сына, глядящего на своих родителей. Сына, обожавшего отца и едва ли считающего себя способным с ним сравниться. Совершенно раздавленного горем после его смерти – только появление Призрака заставляет его выйти из оцепенения от этого горя. Сына, любящего свою мать и именно потому так больно раненого её поступками. Сцена в спальне королевы изумительно тонко показывает, как после всех обвинений, криков и слёз, восстанавливаются естественные роли, и матери смешно выслушивать нравоучения от сына и страшно за него, а для сына такое облегчение обнять её и поговорить открыто о своих затеях. (А ещё там нет призрака Фрейда, о счастье) Наследный принц, Гамлет, хоть и упоминает о необходимости «повышения», реально очень мало интересуется политической стороной вопроса. Клавдий боится популярности Гамлета. Страна неспокойна, Лаэрт с лёгкостью поднимает бунт против короля. В последней сцене никто не бросается спасать Клавдия, хотя времени и возможностей для этого предостаточно. Но Гамлет совершенно не пытается использовать всё это. Для него эта история о семье и любимых людях, а не о королях и власти. История, в которой он, его идеалы и его будущее убиты с самого начала, так что о победе здесь не может быть и речи. И начиная со сцены в спальне королевы на заднем плане во дворце будет оставаться зеркало, разбитое выстрелом Гамлета в «крысу». Перед другим треснувшим зеркалом будет мыть руки Клавдий, отослав племянника в Англию. А до того Гамлет «ставит зеркало» перед Гертрудой. И говорит, что истинная цель искусства – показывать миру его подлинное лицо. Часть «Мышеловки» мы видим именно так, отражением в зеркале – прекрасные кадры, где шитьё на костюмах гармонирует с обрамляющими картинку резной зеркальной рамой и канделябром. А ещё раньше Офелия горестно восклицает: «O, what a noble mind is here o’erthrown! The courtier’s, soldier’s, scholar’s, eye, tongue, sword; The expectancy and rose of the fair state, The glass of fashion and the mould of form, The observed of all observers, quite, quite down!» («Какого обаянья ум погиб! Соединенье знанья, красноречья И доблести, наш праздник, цвет надежд, Законодатель вкусов и приличий, Их зеркало... все вдребезги. Все, все...») Теннант заставляет почувствовать, что у его героя нет и не может быть будущего, но было прошлое. Гамлет теперь – разбитое зеркало. Заглядывающие в него видят пародии на себя, а иные, как Лаэрт, и вовсе не признают сходства. А целым мы это зеркало не видели и не увидим. Никогда. И это внезапно… больно? Постановка заканчивается смертью Гамлета и прощальными словами Горацио. Когда-то, после Козинцева с его громоздким переносом тел и прочим, я мечтала о «Гамлете», заканчивающемся именно так.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

elis_may: (Default)
elis_may

September 2015

S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
202122 23242526
27282930   

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 12:07 pm
Powered by Dreamwidth Studios